PORTLAND, USA
амс-состав х гостевая х сюжет х faq х внешности х новости

октябрь 2018 года
Что-то не так, верно? Осознание ускользает вместе с обрывками неприятного сна: колотящееся сердце приходит в норму, страх смывает прохладная вода — обычные кошмары, было бы на что обращать внимание. В следующий раз просто открой окно и не смотри на ночь фильмы с рейтингом R. И не слушай эти дурацкие истории о тех, кто не смог очнуться.

dial 0-800-U-BETTER-RUN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » настоящее » выпусти меня отсюда


выпусти меня отсюда

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://i.imgur.com/53Fcegs.png
dinah & ian & edgar;
oct. '18 | fighting pit;
«Бой принца законников и принцессы хаоса, впрочем, больше напоминает избиение несовершеннолетних тупым тяжелым предметом: улюлюкающие хаоситы получают отличную возможность убедиться в том, что лобовая схватка инкуба с магом заканчивается для первого печально. И быстро»

+2

2

…and your gravity fails and negativity don't pull you through
    don't put on any airs when you're down on Rue Morgue Avenue
        they got some hungry women there and they really make a mess out of you
                                                                                                   —Bob Dylan

Она стоит на воющем сквозняке перед унылым фабричным зданием в четыре или даже пять этажей. Слева от нее уличные фонари беспощадно разрывают покров нескончаемой ночи, высвечивая часть кирпичной стены, густо изукрашенной граффити, от которых разит черной магией. Все, что правее, постепенно растворяется во мраке — дальше по улице не горит ни один фонарь. Дверь, обитый железом огромный черный прямоугольник, располагается ровно посередине, на границе света и тени. На металлической поверхности кто-то вывел красным пожелание «СДОХНИ». Над дверью неуверенно светится небольшая неоновая вывеска: три буквы, наполовину потухшие — «ЯМА». Ярче не нужно: случайным гостям тут не рады.
Дина здесь вовсе не случайно.

У входа застыли двое иных в дорогих костюмах, вооруженные автоматами. Вампиры, третий и четвертый уровень — само собой, отмечены Хаосом. Тот, что посильнее, при приближении Дины презрительно усмехается, демонстрируя клыки, но путь ей заступать не спешит. Рядом с его башкой Дина читает еще одну милую надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД». Пририсованная рядом стрелка указывает на дверь, которую после непродолжительной беседы открывает перед ней второй вамп.
Никто не утруждается обыскать ее на предмет оружия.

Стоит ей войти, и на нее тут же обрушивается лавина из оскорбительных выкриков, свистков и тычков. Чтобы подняться в «Яму» (как бы абсурдно это не звучало), Дине приходится буквально пробиваться сквозь массу толп агрессивно настроенных хаоситов, старых иных с лицами молодых парней и девушек, которые сидят на бетонных ступенях, съежившись, как побитые псы, но от одного вида законницы приходят в злое возбуждение.

Зал с ямой, той самой, которой клуб обязан своим названием, встречает Дину запахами пота, битого кирпича и ломаного дерева. Крики, вопли, море размытых лиц, корчащихся в неистовой ярости — все это оглушает. В первую секунду ей кажется, что вот-вот лопнут перепонки. Сложив пальцы правой руки в кулак, ведьма бормочет заклинание, смешивая валлийский и латынь. Еще через пару секунд призванный магический кокон отсекает от нее все звуки. Остаются только перекошенные лица иных. Одни только смотрят на Дину голодными глазами, другие не упускают случая толкнуть, когда она протискивается мимо них, обыскивая глазами гигантское помещение. Почти все кричат ей что-то — все знают, что она из Порядка.
Дина как раз получает очередной тычок под ребра, когда натыкается взглядом на того, ради кого пришла. Стройный молодой человек с темными волосами — как же она его ненавидит. Перед ее внутренним взором встают тренировки инквизиторов. Все наказания, унижения и боль, которым подвергали ее инструктора, чтобы отточить ее умения. Чтобы она могла прийти сегодня сюда и убить перевертыша — все свелось к этому.
Перевертыш, кажется, удивлен ее здесь видеть, но не то чтобы огорчен. Он понимающе ухмыляется.
— Вызываю тебя, мразь, — выпаливает Дина, едва поравнявшись с ним. Знакомый запах ударяет в нос, и в животе у Дины что-то переворачивается, делается холодно и мерзко, словно ей вспороли живот и пронизывающий ветер задувает сквозь эту дыру или кто-то копается рукой у нее в кишках. Во рту появляется соленый привкус металла и крови.
Донни что-то говорит, но она не слышит — вспоминает, как он трахал ее в каком-то темном переулке, и может думать лишь о том, как именно сотрет с его рожи глумливую ухмылку, когда они окажутся в яме.
Она стягивает с себя куртку и кофту, оставаясь в простой черной майке.
То, что ее заклятие тишины по-прежнему работает, доходит до нее не сразу. Дина сжимает кулак, шепчет про себя заклинание, и на нее со всех сторон наваливаются звуки. Яростный вой, исступленные крики, его смех.
— …так что извини.
Дина смотрит ему в лицо: такой веселый, не знает, что уже мертв.
Линарес делает шаг в сторону и кладет руку ей на плечо, приобнимая, как ни в чем ни бывало.
Каждая мышца в теле Дины напрягается. У нее в руке появляется Меч Нуаду. Лезвие собирается за две с половиной секунды, острие упирается перевертышу в яремную впадину. Дина борется с желанием протолкнуть его дальше. Это будет убийство, а она пришла за справедливостью.
Которой не будет.
Донни перестает скалится и еще раз серьезно объясняет ей расклад: «Ты опоздала, киса. Меня уже вызывали сегодня. Приходи в другой раз. Впрочем, если хочешь…» Вокруг невообразимый ор, удивительно, как она вообще слышит голос Донни.
Предпочла бы не слышать. Он переломал ей пальцы, надругался над ней, а после бросил, разбитую и окровавленную, с изрезанной грудью и треснувшими ребрами. Она заслуживала права отомстить. Она должна была отомстить.
Рука Дины, до этого не дрожавшая, начинает подрагивать. Сдерживаться все сложнее.
Перевертыш, видимо, это понимает. Склабится, но отступает, напоследок ущипнув ее за плечо так, что останется синяк.
— Ну что решила? — спрашивает он, остановившись чуть поодаль, еще шире растягивая губы в усмешке. Дина готова взорваться, как канистра с бензином, но внезапно «Яма» затихает, как будто на весь зал накинули чары тишины, оскал Донни блекнет и исчезает полностью, когда за его спиной раздается голос его принцессы.
— Как ты разговариваешь с гостями?
Принцесса Адония, правительница Двора Хаоса в Портленде, медленно выплывает к ним из глубины зала. На мгновение Донни выглядит удивленным, как когда он впервые увидел идущую к нему Дину, но быстро спохватывается, возвращая на лицо улыбку.
Дина склоняет голову в поклоне, потому что именно этого от нее и ждут и еще потому, что не хочет смотреть Принцессе Хаоса в глаза. Адония тоже ведьма и тоже может использовать Взор, а Дине совсем не хочется заглядывать в бездну, таящуюся за светлыми глазами Принцессы. Еще меньше ей хочется, чтобы Бездна заглянула в нее.
Принцесса смеется и осторожным касанием берет Дину за подбородок. Пальцы у нее ледяные. Она смотрит в лицо Дины, словно любуется им, а потом отпускает ее.
— Ваши люди нечасто к нам заглядывают, хотя есть один перевертыш… — произносит Адония вместо приветствия, и хотя голос ее звучит мягко, кажется, будто слова рассекают воздух.
— Ваше Высочество.
Адония опускает глаза.
— Может быть, уберете меч?
Дина все еще горит праведным гневом, но ослушаться принцессу не смеет и, хоть ей и не терпится пустить клинок в ход, мысленным усилием заставляет его сложиться.
Принцесса вроде бы удовлетворена.
— Составите мне компанию? — спрашивает она голосом сладким, как шоколад.
И Дина вновь не смеет отказать. Она идет за принцессой, отставая от нее на полшага, и украдкой рассматривает бледное лицо с заостренными чертами. Высокие скулы, прямой нос, бледно-розовые губы, полное отсутствие косметики.

Они поднимаются еще на один этаж и оказываются на смотровой площадке над краем бойцовской ямы. Принцесса опускается в одно из шикарных кресел и, поставив локоть на подлокотник, указывает Дине на другое, свободное.
— Мы отлично проведем время, — обещает Адония и достает из кармана пиджака мобильник.

Десять или тридцать минут спустя — время в обществе Принцессы Хаоса тянется до ужаса медленно — Дина по-прежнему не знает, зачем Принцесса пригласила ее в ложу, с кем говорила по телефону и что имела в виду сказав, что скоро к ним присоединятся ее, Дины, собратья. Она прибавила к этому что-то еще, какую-то фразу, вроде бы на греческом, Дине удалось разобрать только слово «сфера» и еще какое-то похожее. Речь шла о какой-то сфере или мяче?* Еще Адония пыталась расспросить ее об отце. Дина отрезала, что он женат. Они обе посмеялись над этой натянутой шуткой.
Дина как на иголках, не может дождаться момента, когда можно будет уйти.
Телефон принцессы вновь звонит. Она подносит трубку к уху и ее улыбка становится хищной.
— Через минуту, — говорит она невидимому собеседнику, поднимается, любовно глядя на Дину, и начинается меняться. Белый пиджак превращается в короткую красную кожанку, точно такую же, в какой пришла Дина, полупрозрачное черное платье теряет прозрачность и растягивается, становясь черной майкой и джинсами. Волосы темнеют и собираются в хвост. Последним меняется лицо.
— Нравится? — интересуется Адония, глядя на Дину, как в зеркало. — Будет лучше, если Принца встретит знакомое лицо, — поясняет она и добавляет:  — Я слышала, он предпочитает брюнеток. Думаю, ему понравится.
Дина порывается встать, но Принцесса отрицательно качает головой и обращается к двум иным, инкубу и вампиру, которые все это время стояли за креслами.
— Если она пошевелится, убейте ее.
Дине остается только сидеть на месте. Она не сомневается в том, что слуги Принцессы исполнят приказ в точности: если она пошевелится, то умрет; пытается расслабиться, прислонившись спиной к креслу и притворившись, что ничего особенного не происходит — ожидаемо не получается. Лучшее, на что она оказывается способна — это закрыть рот и начать дышать носом.
После ухода Адонии время тянется еще медленнее и мучительнее, чем пока она была рядом. От мыслей, что может сделать неуравновешенная хаоситка Принцу Порядка, у Дины холодеет все тело и волоски на руках встают дыбом.

Она слышит тихую вибрацию — это звонит телефон у одного из стражей Принцессы. Потом ледяной голос вежливо просит ее подняться. Ее ведут вниз. Дина мало что понимает и пока что не пытается сопротивляться, боясь что этим ухудшит не только свое положение.

Внизу стоит гул, хаоситы гогочут и визжат громче и яростнее, чем когда пришла она. Сопровождающие ведут Дину к выходу мимо ямы. В яме Эдгар. Он смотрит на нее долгим холодным взглядом и молча кивает. Он стоит уверенно, но даже с такого расстояния Дина видит, как вздулись на его лице желваки. Она пытается убедить себя, что то, как напряглись его челюсти — вовсе не признак страха.
«Может, он не боится. Может, просто пытается справиться с вонью».
Песок ямы залит кровью. Кое-где еще валяются внутренности предыдущего неудачливого бойца. Там просто должно смердеть.

Уже на лестнице Дина слышит, как зал взрывается овациями. Она тянется за мечом, но идущий рядом вампир перехватывает ее руку и выворачивает кисть.
— Давай без драмы.

Ее буквально выталкивают за дверь. Тишина ночной улицы ошеломляет не меньше, чем недавно крики. Но еще более ошеломительно увидеть здесь отца.
— Папа? — Дина не может сдержать изумленного возгласа. — Что ты… — начинает она, но сама же себя обрывает. Не сейчас.
— Там Эдгар. Кажется, он будет драться с Принцессой.

* — на самом деле принцесса произнесла на древнегреческом известное английское выражение the ball comes to the player — мяч бежит к игроку, ближайшим аналогом которого в русском является «на ловца и зверь бежит».

+3

3

  Почти полтора месяца прошло, а он все проверяет, включен ли у телефона звук, прежде чем лечь спать. Мгновенно просыпается от любого уведомления; чаще всего — обновления приложений или спам; пару раз — необязательные рабочие рассылки, с которыми спокойно можно ознакомиться на утро. Игнорирует недовольство Карины по поводу замолкающего только поздним вечером и начинающего пищать с утра пораньше аппарата — с официальным назначением желающих выйти на связь становится ожидаемо больше — но звук все равно не отключает.
  В этот раз она не просыпается: Иэн зажимает динамик пальцами и выскальзывает из спальни. Чувствует приступ дурноты, когда видит, кого разобрала нелегкая посреди ночи. А когда вам последний раз звонили в два пополуночи с хорошими новостями?
  Облегчение от того, что Эдгар не надумал снова помирать, длится примерно секунду, ту самую, на протяжении которой до Иэна доходит суть его слов. Он медленно вдыхает.
(спалить этот гадючник просто так или прихватить пару артефактов, чтобы наверняка?)
  Выдыхает.

  — Понял, — и сбрасывает звонок. Будить Кару гневными воплями, лишними вопросами и прочим словесным мусором ему абсолютно не с руки. С секунду Иэн смотрит на ладони: те слегка дрожат и вмиг делаются противно влажными.
(успокоиться и не нервничать)
  На то, чтобы натянуть первое, что попадается под руку, уходит от силы полторы минуты. Бесполезный телефон продолжает мигать — такси ему так и не находят. Как будто он готов сперва ждать готового заработать лишнюю двадцатку таксиста, а потом еще мириться с неторопливой, а иначе в экстренных ситуациях и не бывает, ездой.

  На ощупь вытягивает из сумки Карины брелок и спускается в гараж. Неуверенно садится на водительское место, проводит по кожаной обшивке руля и прикрывает глаза. Не знает до конца, как это должно работать, но вбитые когда-то навыки начинают работать — мотор мягко урчит, а машина без проблем двигается с места. Спасибо Карине за привычку загонять тачку в гараж задом, в обратном случае дюжина царапин на заднем бампере была бы обеспечена.
  И спасибо, что ночью на дорогах относительно пусто. Иэн нарушает с десяток, если не больше правил: от того, что он умеет управляться с машиной, знание пресловутых пэдэдэ ему в голову никто не вкладывал. Подозревает, что пролетать светофор на красный не стоит; что-то смутно вспоминает о том, что существуют какие-то камеры, из-за которых приходят кругленькие штрафы.
  Да и как-то плевать.
  Единственное, что держит в голове — не уебаться с размаху в какой-нибудь столб; из покореженной груды металла и пластика он едва ли как-то сможет помочь Дине.

(успокаивает себя мыслью, что раз их — Эдгара, во всяком случае — предупредили, то ничего ей не грозит)
(серьезного, по крайней мере)
(и это в бойцовой-то яме)
(блядьблядьблядь)

  Паркуется — вовремя тормозит, будет сказать вернее — в нескольких дюймах от стены, чудом не тыкаясь в нее бампером. И только в этот момент обнаруживает, что руки сводит от напряжения. Влетел бы куда по неосторожности — хоронить пришлось бы вместе с рулем.
   — Где она? — чуть ли не бегом нагоняет у входа, хочет сгрести дочь в охапку, но точно налетает на каменную стену.
  С порога называть чужих принцесс отбитыми мразями нехорошо; чудовищным усилием воли Иэн придерживает подобный комментарий при себе. Смотрит совершенно по-волчьи, когда Эдгар превентивно осаживает буквально парой слов, но все равно. Не кланяется, а скорее кивает принцессе хаоситов, избегая смотреть в такие знакомые, но с таким чужим выражением зеленые глаза.  На этом протокольную часть считает исполненной; успевает поймать какое-то не до конца понятное выражение на лице Адонии, прежде чем его сменяет сладкая улыбочка.
(он будет очень надеяться, что никогда не увидит такую же на лице дины)

  Пялится на Эдгара, до боли сжимая кулаки, пока они говорят о нем и Дине в третьем лице, словно его тут вообще нет. Слышит что-то про ее безопасность. Что-то про целую и невредимую. Что-то про то, что сейчас ее приведут. Бесконечно верит Эдгару, но ни на йоту не доверяет хаоситке. Тем не менее, послушно — орать на собственного принца на глазах у Адонии и ее прихвостней как минимум неразумно — остается на улице, когда за ними захлопывается тяжелая дверь.

  Для себя решает, что его веры хватит на минуту, в лучшем случае — две. Успевает дважды пройти туда-сюда, для успокоения считает про себя до ста двадцати; прежде чем пройти следом, закинуть Дину на плечо и снести голову любому, кто попробует остановить. Доходит до семидесяти шести, когда дверь открывается снова, а Дину — на этот раз настоящую — выталкивают (руки бы пообрывал нахрен) на улицу.
  Встряхивает за плечи, не отдает себе отчет, что хватает слишком крепко; общупывает взглядом с головы до ног и обратно, прежде чем прижать к себе и шумно выдохнуть в дурную макушку. Папина радость, а то куда же.
(упаковать в магически изолированную комнату, не выпускать лет до семидесяти, лучше — восьмидесяти)

  — Что ты здесь делаешь? — разразиться потоком возмущения не успевает. Прищуривается сперва на нее, так и не расцепляя хватки, затем переводит взгляд на нежить у входа — вампиры жизнерадостно скалятся и почти что синхронно качают головами. Идея сжечь хаоситский гадючник все еще кажется донельзя привлекательной.
  — Садись, — по тону понятно, что на дискуссии он сейчас не способен даже близко, тащит за собой до машины, почти силком запихивает на пассажирское, сам плюхается за руль и несколько секунд барабанит пальцами по обшивке. Переводит тяжелый взгляд на Дину, не находя в себе сил даже для неискренней улыбки. Адреналиновый приток спадает, можно только порадоваться, что не приходится оставаться на ногах в таком состоянии.

  — Я хочу услышать хотя бы одну внятную причину… — осекается, на несколько мгновений замолкает, думая, что не так надлежит встречать дочь из места, откуда таких же самоуверенных нередко выносят по частям. — Дина… — трет переносицу, до боли массирует веки, пытаясь собраться с мыслями.
(дочь цела; друга ждет поединок с хаоситкой; сам на грани нервного срыва)

  — Давай так, — неровно выдыхает, для пущего спокойствия невидящим взглядом сверлит лобовое стекло. — Почему Эдгар сейчас будет драться с принцессой?
  Формулирует, как ему кажется, максимально всеобъемлющий вопрос; включающий и «какого черты ты здесь делаешь?» и «в курсе ли вообще, где решила скоротать ночку?» и много всего в таком же духе. Одну руку на всякий случай держит на рычаге переключения передач, готовый валить с дочерью в охапку куда подальше при первом же поползновении хаоситов в их сторону.

  О том, как Эдгар будет драться с принцессой, старается не думать вообще, равно как и не вспоминать, что когда-то давным-давно от печальных последствий стычки с магом его не уберегло даже превосходство в целый уровень.
  — Что ты вообще здесь забыла? Это… — тяжко выдыхает, смотрит скорее устало, чем сердито, успокаиваясь мыслью, что видит ее не то, что живую — без малейшей царапины. Но все равно не может отделаться от ощущения, будто устраивает дочери самый что ни на есть настоящий допрос.

+4

4

Ничего не остается: ни доступных опций, ни надежды на то, что они вдруг появятся из ниоткуда. Все материалы — от оцифрованных архивов до плесневелых книг, за бесполезностью скинутых на хранение в лондонские подвалы — перечитаны по нескольку раз, ритуалы проведены, заклинания использованы: впустую. Эрин глотает зелья как воду; лежит в центре круга, пока Иэн расхаживает вокруг, повторяя латинские формулы; возвращает Эдгару бессмысленный взгляд. Все усилия уходят в никуда, ее мозг остается бездонным колодцем, в который сколько ни сливай магию — без толку; с тем же успехом они могли бы делать косметический ремонт в доме, от которого остались одни перекрытия.

На исходе месяца он, наконец, признает, что эти повреждения необратимы. То, что они с ней сделали, не исправить ни высшими ментальными чарами, ни кровавым жертвоприношением. Чудовищная ирония: можно вытащить кого угодно с того света, но нельзя восстановить искореженный неудачным вмешательством разум. Эрин хуже, чем мертва, пусть даже сердце упрямо перекачивает кровь по венам, легкие насыщают ее кислородом, а мышцы приводят в движение абсолютно здоровое тело.

Принять решение оказывается значительно проще, чем исполнить. Он откладывает на день, и на два, и на три.
(может быть, случится чудо)
(за триста лет, блядь, ни одного не случилось, так, может, хоть теперь)
Не может.

Касается лбом ее колена, прикрывая глаза. Эрин не реагирует: так и сидит на краю постели; крутит в руках кубик рубика. Не пытается ни собрать, ни переупорядочить: вращает только одну грань повторяющимся движением. Пластмасса равномерно щелкает. Эдгар до боли закусывает губу.
Сколько лет он готов на это смотреть, десять? Тридцать? Пятьдесят? Пока не свихнется?

— Мне очень, очень жаль, — еле слышно шепчет, поднимаясь на ноги. Пропускает сквозь пальцы темные вьющиеся волосы. Эрин поворачивает кубик.
Эдгар сворачивает ей шею.



Звонок выдирает из тяжелого, беспокойного сна. Эдгар вытягивает руку на звук и протяжно стонет, задевая на две трети опорожненную бутылку glenfiddich. Пряный запах алкоголя щекочет ноздри, виски оставляет пятно на светло-кремовом ковре и заливает блистеры люминала, большей частью пустые.
Глаза слипаются. Он кое-как садится; трет лицо ладонями и пытается разглядеть что-то на чересчур ярком экране — кому, блядь, жить надоело в третьем часу? — но быстро понимает, что номер не определен. Хорошего настроения это не добавляет: Эдгар не прочь начать диалог с именного посыла по адресу, и кем бы ни оказался звонящий, этого удовольствия он его безжалостно лишает.

(как же болит голова)

— Я весь внимание, — рявкает, с третьего раза разблокировав смартфон. Незнакомый женский голос не вызывает ровным счетом никаких теплых чувств: особенно когда до него доходит, кому так сильно хотелось его разбудить.
Блядина коронованная, думает Эдгар и после короткой паузы произносит:
— Мое почтение, принцесса.

Она смеется и наигранно просит прощения за то, что рискнула потревожить в столь неудобное время. Его тошнит от тихих мелодичных интонаций.
(или от ударной — а для любого нормального человека просто-напросто смертельной — дозы фенобарбитала, сдобренной алкоголем, но и от интонаций, все-таки, тоже)

Не выдерживает и минуты церемониальных расшаркиваний: спрашивает в лоб, и сладкие нотки моментально исчезают — так могло бы звучать лезвие, которым вот-вот кому-нибудь вскроют глотку. Эдгар не успевает сказать, что ему пора к чертям сменить номер телефона; хватает ртом воздух и слепо таращится на прямоугольник оконного проема.

Принцесса не может лгать.
По крайней мере, не ему — в полном соответствии с принципами той магии, что сопровождает процесс принятия титула, — и не напрямую.

(адония говорит: дина, верно?)
(добавляет: да-да, она здесь, хотя очень хотела бы уйти)
(вновь смеется: удивительно, что ей до сих пор не бросили вызов. надолго ли?)

Он не сразу понимает, что за заклинание она использует, и каким образом оно работает на расстоянии. Пытается сделать вдох — и не может; скребет шею, словно хочет провести трахеостомию в домашних условиях, и предполагает худшее, уверенный, что Адония вызывает его только для того, чтобы с рук на руки выдать то, что оставят в Яме от Дины. Не знает и знать не хочет, зачем ей это нужно — из любви к искусству или еще по каким причинам личного характера, — но представляет сразу и во всех красках.

Дара речи лишается, как ни странно, весьма удачно: физически не способен выдавить ни звука, хотя готов и просить, и умолять, и раскидываться обещаниями, цена которых заведомо превыше любой малолетней законницы, даже если продавать по частям на черном рынке. Кровь стучит в висках, когда Эдгар с трудом встает и опирается на стену. Череп прошивает так, что темнеет в глазах, и равновесие он все-таки теряет; шипит от боли в неудачно выкрученном запястье. Тянется за отлетевшим в сторону телефоном. Размыкает губы, едва узнавая собственный голос:
— Буду через пятнадцать минут.
— Надеюсь, ты успеешь до того, как с ней что-нибудь случится, — он слышит, как Адония лучезарно улыбается, и ловит себя на сильнейшем желании взять ее за волосы и впечатать лицом в пол.
Постарайся, чтобы не случилось, — цедит сквозь зубы, даже не пытаясь дальше изображать вежливость — на то, чтобы вылизывать ей пальцы, существует целая свора придворных.
Ничего другого он бы им все равно на ее месте не доверил.

С Иэном разговор выходит в два раза короче: без приветствий, реверансов и абстрактных разглагольствований Эдгар укладывается от силы в три предложения.
(кто, что, куда приехать)
Не уверен до конца, что поступает правильно, и что Брекенридж, в свою очередь, не попытается превратить в пепел половину Двора Хаоса — или весь Двор сразу, если только с Диной в самом деле что-нибудь случится. В полукоматозном состоянии, к которому он как никогда близок, вообще сложно выстраивать длинные логические цепочки и угадывать, чего именно хочет принцесса.

(поехавший от горя инквизитор, порешавший десяток-другой подданных хаоса — за такое законникам придется расплачиваться весь следующий век)

В голове постепенно проясняется. Уже в машине он полностью опускает стекла и ежится от холодного ветра. Опаздывает на пять минут от установленного времени, но не решается прямо из салона открывать проход на Задверье — не настолько уверен в собственной удаче, чтобы верить, что по ту сторону на дороге не окажется пары-тройки мирно прогуливающихся иных.
Бросает ауди на первом же свободном пятачке, за квартал до нужного здания, и уходит в Тень уже пешком; заставляет себя спокойно идти, хотя хочется бежать как можно скорее. Издалека замечает столпившихся у входа хаоситов и невольно напрягается, когда ловит на себе взгляды.
Стервятники.

— Позови свою принцессу, — обращается к кому-то из охраны, запоздало понимая, что личного номера Адонии у него как не было, так и нет. Удостаивается ухмылки и обещания устроить все по высшему разряду и собирается было отойти, но краем уха слышит, что именно вампиры обсуждают между собой. Нельзя сказать, что Эдгар узнает хоть что-то новое о себе и своей расе, но конкретно сейчас его самаритянского терпения, определенно, не хватает на попытки «быть выше», «не обращать внимания» и подставлять части тела, как завещал один покойный еврейский парень.

Вампир вжимается в стену и конвульсивно вздрагивает, когда лезвие — сталь, но с вплетенными в нее серебряными нитями, — касается кожи. Эдгар почти ласково проводит кончиками пальцев от шеи к ключицам и рассеянно улыбается. Затхлая, мертвая сила струится по венам. Всего лишь пятый уровень. Даже как-то обидно.
— В следующий раз, когда Двор Хаоса нам задолжает, я заберу тебя в качестве приятного бонуса. Может быть, через пару месяцев верну твоей принцессе то, что от тебя останется. Если что-нибудь останется, — внимательно приглядывается, запоминая лицо.
В конце концов, если глава законников не будет выполнять свои обещания, то кто.

Появившуюся в дверях ведьму в первые мгновения действительно принимает за Дину (имя само слетает с губ, стоит обернуться). Не удосужившись никак просканировать, подается навстречу — живая, господи, — и осознает подмену, только когда замирает в полушаге: расцветающая на ее лице улыбка может принадлежать кому угодно, но не младшей Брекенридж.
Жилы вздуваются под кожей. Эдгар медленно втягивает воздух, отводя взгляд в сторону: не особо беспокоится за то, что принцесса Хаоса может увидеть в его душе — пусть хоть подавится, если ей по кайфу, — но смотреть в глаза Дине и видеть Адонию не хочет совершенно. От необходимости отвечать на сахарное приветствие спасает визг тормозов за спиной.
(иэн, в отличие от него, не испытывает никаких проблем с тем, чтобы проехаться в тень прямиком из реального мира)

— Это не она, — голос подрагивает, хотя он прикладывает все усилия к тому, чтобы держать себя в руках и не дать волю злости.
Не припоминает, чтобы хоть кого-то ненавидел с такой силой, как сейчас — хаоситку; покосившись на Иэна, со смесью удовлетворения и беспокойства отмечает, что ни разу не одинок в этих чувствах.
— Познакомься с принцессой, — между строк свободно читается «...и не нарывайся, богом прошу». Эдгар все еще легко может представить, что будет, если из уравнения убрать любые стоп-факторы и оставить только исходные данные: мага второго уровня, чью дочь, возможно, уже прикончили в Яме.

(часы судного дня показывают без десяти секунд полночь)

Условия зачитывает едва ли не списком: пусть приводят целую и невредимую, сдают с рук на руки, не мешают свободно уйти. Уже понимает, чего именно от него хочет Адония, и позволяет себе диктовать, каким образом надлежит передать Дину отцу — на всякий случай озвучивает вообще все подводные камни, какие только приходят в голову: заключать сделки с дьяволом, равно как и с его законными представителями, стоит крайне осторожно.

Дверь гулко хлопает за его спиной, и Яма взрывается воплями. Головная боль моментально возвращается; кажется, что кто-то вкручивает спицы ему в виски. Трогать его не решаются, но орут в спину — на этот раз у Эдгара нет возможности запомнить, кто именно. Да и зачем.
Нож отбирают перед клеткой, меч Нуаду, способный хоть как-то уравнять его шансы против Адонии, отправляется следом. Он не реагирует, спокойно позволяя себя обыскать: уже понимает (или думает, что понимает), чего добивается принцесса, и не надеется на честный бой. Без единственного оружия, худо-бедно защищающего владельца от магии, Эдгар не может противопоставить ей ровным счетом ничего.

Чувствует укол разочарования.
(вот так просто?)
(он сдохнет вот так просто?)
Как-то совсем обидно: будь он хоть в десять, хоть в сто десять раз сильнее — Адония прикончит его за несколько секунд любым ненаправленным проклятием, какое только придет ей в голову. Эдгар оценивает расстояние от края до края клетки и приходит к неутешительным выводам; добраться до ведьмы до того, как она сплетет заклинание, он просто не успеет. Учуяв, как шум усиливается по левую руку, поворачивает голову и встречается взглядом с Диной (теперь уже самой настоящей).
Почему-то даже не злится — что можно взять с непутевого ребенка.

Клетку закрывают, и Эдгар ощущает, как сгущается магическая энергия, замыкаясь по периметру: вряд ли до окончания боя хоть кто-то сумеет попасть внутрь или, напротив, выбраться. Вряд ли кто-то будет пытаться.
Светобоязнь как еще один повод пожалеть о явном передозе таблеток — он не сразу привыкает к яркому освещению и пропускает первый удар. Чуть не падает. Через плечо к позвоночнику вздувается узкий кровавый след.
Плеть?
Гримасу боли перекрывает явное r u fucking kidding me. Он не знает, издевается Адония намеренно, или так совпало, а спрашивать нет настроения — от второго удара Эдгар уклоняется, едва шевельнувшись, и снисходительно склоняет голову набок.
Будет она, блядь, еще в скорости с ним соревноваться.

Не особо удивляется тому, что принцесса тратит время на показательные жесты. Не каждый день выдается возможность прикончить принца законников на глазах у своих: кто угодно на ее месте стал бы рисоваться, Эдгар вполне это понимает и прощает. Даже веселится каким-то отчаянным весельем — от той жажды жизни, что вела его еще полтора месяца назад, не остается ни намека, только сдержанное желание помирать с музыкой, и не от руки собственной секретарши.
(может, хоть тогда от него все, наконец, отъебутся)

Уходит и от третьей попытки Адонии его достать; четвертое заклятие пролетает над головой, опаляя кончики волос — она явно развлекается, пока что не утратившая терпение. Только когда Эдгар смеется ей в лицо, меланхоличная улыбка искажается: недовольство принцессы невидимой, но вполне осязаемой могильной плитой опускается сверху, придавливая к заляпанному кровью полу.
Он пошатывается, но остается на ногах — наградой становятся расширившиеся от гнева глаза Адонии. Когда она стискивает белые пальцы, Эдгару кажется, что ему на плечи кто-то пытается положить небольшой дом наподобие тех, которыми еще во времена ГДР был повально застроен берлинский Марцан. Он вскидывает подбородок, чувствуя, что из носа идет кровь.
(кажется, слышит, как трещат кости)
(и все-таки падает на колени)

От собственного крика звенит в ушах. Тело протягивает судорогой — спину украшает вторая рассеченная полоса. Эдгар навскидку оценивает расстояние в двенадцать футов и понимает, что сократить его нужно минимум вполовину.
Очередной удар швыряет его на шаг ближе. С девяти футов он вполне может осмелиться на рывок. С пяти — почти наверняка свернет суке шею.
Адонии надоедает раньше.

Когда он открывает глаза, рычащей толпы вокруг уже нет. Нет и Адонии. Эдгар слепо поворачивается на звук: кто-то истошно визжит совсем рядом. Вампир — подсказывают ощущения.
От низа живота прокатывается горячая волна Голода. Он все еще ничего не видит, но совсем не беспокоится по этому поводу — Эдгару вовсе не нужно смотреть, чтобы понимать, где находится источник целого букета эмоций. Прямо сейчас он чувствует его местоположение с точностью до нескольких дюймов, хотя и в этом нет прямой необходимости.
(куда вообще можно деться из закрытой и полностью экранированной клетки)

Вытягивает его страх и гнев, поверхностно сканируя — бросили! оставили здесь, своего! (с этим). Не задумывается, просто считывает детскую обиду на принцессу и шальную надежду, что вот-вот кто-нибудь выпрыгнет из-за угла, признается, что это дурной розыгрыш. Неторопливо встает, когда чувствует, что на это вполне достаточно сил.
Совсем, совсем молодой. Эдгар ведет головой из стороны в сторону, принюхиваясь к чужому ужасу, вбирая его с каждой секундой. Чует что-то знакомое в этой энергии, но не может понять, что именно.
Визг переходит в невнятный скулеж. Он делает последний шаг вперед, вжимая вампира в клетку. Только теперь начинает различать очертания чужого тела. Скользит ладонями по его рукам — к плечам и шее. Почти любовно касается лица и целует, не замечая довольно вялые попытки вырваться.
(будь на его месте человек — тому бы, наверное, не поздоровилось; эдгар человеком не является и может позволить себе проигнорировать трепыхания птенца седьмого уровня)

Магический барьер исчезает одновременно с тем, как он выпускает опустошенное и теперь уже бесполезное тело. Адония хлопает в ладоши, как девчонка, которой купили сахарную вату премилого розового цвета и позволили ухряпаться ею с головы до ног.

+4

5

Она все еще не может поверить.
«Папа?»
Он хватает ее за плечи, выворачивая их, словно она с ним борется. Пальцы вдавливаются в руку — чувствительно даже через кожаный рукав куртки.
— Папа? — повторяет Дина с подозрением, которое развеивается в ту же секунду, когда он прижимает ее к груди. Походку, осанку, поворот головы можно подделать, но такие объятия — нет.
Дина прячет лицо у него на плече, чтобы не встречаться взглядом, но разве ж он даст? Они стоят на освещенном пятачке, за спиной отца светит фарами в стену какая-то машина — детали разобрать сложно. Тачка запаркована между двумя фонарями и сливается с темнотой, наполняющей пространство меж ними. При таком освещении глаза отца тоже кажутся наполненными тьмой; темные, черные, они как будто состоят из одного зрачка. От его взгляда Дине становится не по себе. Она без сопротивления позволяет увлечь себя в машину, ту самую.

«Садись», — безапелляционно командует отец, распахивая перед ней дверь, отчего на потолке в передней части салона зажигается тусклая лампочка. Дина садится, а сев и узнав мамин «вольво», с удивлением смотрит на отца, занявшего водительское сидение.
«Приехал сам
Озвучить вопрос даже не пытается. Знает, что сначала вопросы будет задавать господин главный инквизитор.
Тем временем свет потухает, и Дина немного расслабляется. С выключенным светом у нее больше шансов скрыть ложь. Если придется соврать. В том, что придется, она почему-то не сомневается.

— Мне-то откуда знать, — неожиданно резко (особенно для себя самой) отвечает Дина, потом, правда, спохватывается и понижает голос. — Я просто пришла развлечься. Я же туристка, как не заглянуть в легендарную «Яму». А вы что тут забыли?

Вместо того, чтобы смотреть на отца, она смотрит в окно на черную железную дверь с большими неровными буквами — «СДОХНИ» — следит за ней, как дерганная шлюха за перспективным клиентом.

— Мы же его там не оставим?

Едва заметное движение пальцев — на ладони начинает формироваться заклинание, кроваво-красное и смертельное, как любой бой для законника в «Яме».

+3

6

  Сперва ему кажется, что принцесса нарушила данное Эдгару обещание, и Дину несколько раз все-таки крепко приложили головой, прежде чем вернуть отцу. Иэн смотрит удивленно и приоткрывает рот, не совсем понимая, что нужно сказать, чтобы и по существу, и в меру цензурно. В первую секунду даже не придумывает достойного ответа.
  Он бы наверняка понял, изъяви Дина желание провести ночку в Кримзоне. А даже если бы не понял, то не стал бы слишком громко возмущаться по этому поводу. По крайней мере, сейчас ему кажется именно так. По крайней мере, желание нализаться вампирской крови и уединиться с кем-нибудь из тамошнего персонала выглядит более-менее понятным.
  По крайней мере, отдых в «Кримзоне» не грозит никакой смертельной опасностью.

  Иэн выравнивает дыхание, говорит медленно, взвешивая каждое слово и как-то слишком, до неестественного спокойно.
  — Дина. Если ты захочешь быть туристкой, ты попроси, — смотрит в ее сторону, но немного мимо, словно рассматривает что-то за ее левым плечом. — Одно заявление в двух экземплярах — и ты туристка, а не инквизитор, — на последнем слове ровная интонация ломается, от нервов интонации съезжают куда-то вверх. Иэн переводит дыхание, но надолго его молчаливости не хватает.
  — Ты правда не понимаешь, что мы тут забыли? Я сейчас мог бы везти твой труп матери, а не с тобой говорить, ага?  И черта с два им можно было бы предъявить. Так что когда развлечения заканчиваются звонками принцессы Эдгару, это уже нихрена не развлечения, окей? — проигрывает эмоциям, каждое последующее слово цедит все быстрее, а когда иссякает, смотрит на побелевшие, стиснутые на руле ладони. Кажется, успокоиться получилось не очень.

  Иэн думает, что неспроста в человеческих силовых ведомствах не приветствуются близкие отношения на работе. Ни за одним из инквизиторов Эдгар бы не сорвался посреди ночи. Да и сам бы Иэн не полез ни за одним из еще даже не вполне своих ребят в Яму. Сами сунулись — сами дураки.
  А тут можно спокойно брать сильную, но совсем еще юную ведьму в заложники, и вить из ее отца веревки. Нравятся дочкины глаза? Не нравится, как она кричит? Вот список условий, родной. Вперед и с песней.
  Иэну все больше хочется экранировать подвал в собственном доме и упрятать ее туда, пока не наберется ума.

  — Мы? — Иэн небрежным пассом сминает чужое заклинание, рассеивая красный сгусток энергии. Надеется, что в одном слове вполне угадывается мысль, что свою долю геройства на этот вечер Дина уже получила. То, что вмешиваться в поединок бессмысленно, даже не считает нужным добавлять. Он может, конечно, прервать его, может даже вытащить друга из заведомо неравного боя — силенок хватит. Но вопрос, как сделать это так, чтобы при этом не пошатнуть репутацию и авторитет принца двора Порядка, остается открытым.

  Время течет до отвратительного медленно, Иэн в десятый или двенадцатый раз смотрит на часы, когда постоянные гости Ямы начинают расходиться. Кто-то выскальзывает из дверей в одиночестве и быстро исчезает в проулках Задверья, кто-то вываливается в составе шумной и веселой компании. По одному внешнему виду можно безошибочно угадывать, кому нынче ночью повезло, а кому — не очень. Самых невезучих они, впрочем, не видят, да и не испытывает Иэн ни малейшего желания интересоваться, куда отправляются останки проигравших по-крупному. И остается ли от них хоть что-то.
  В толпе верных, чуть не метущих хвостами поданных из дверей выплывает Адония. Даже с такого расстояния видно, что на хорошеньком личике ни царапины. От милой улыбочки в районе желудка второй раз за ночь возникает мерзкое сосущее ощущение — страх в чистом виде. Не такой, как за Дину, но все-таки страх.

  Вываливаясь из машины, Иэн надеется только на то, что принцесса изволила просто покуражиться, но верить в это получается с трудом. Чуть ли не рявкает на Дину, чтобы оставалась в машине, когда слышит ее шаги за спиной, но сам даже не притормаживает.
  Его — их — никто не задерживает, даже не обыскивает, и Иэну это чудовищно не нравится. Он спешит, но вместе с тем боится, наконец, дойти непосредственно до бойцовой ямы. Боится того, что может там увидеть, потому что если Эдгар снова мертв, то в этот раз все будет по-настоящему. Без всяких исправлений.

+4

7

Она хочет наклониться поближе и поцеловать отца в щеку. Прижаться лбом к его виску, ухватиться пальцами за ворот, закрыть глаза и дать ход слезам. Признаться, что она дура, признаться, что поступила неправильно, сказать, что ей очень жаль, что всё так обернулось. Сказать, как она рада его видеть и так признательна Эдгару, а еще…

Толстая корка льда, сковавшая тело, останавливает. Дина смотрит на раскрытую ладонь, в которой еще недавно зарождалась смертельная магия, а сейчас покоится целое ничего. Кивает головой, пялится на пересечение линий, бросает бесцветное я тебя услышала, отец, опять кивает.

Внутри её всю трясет, внутри она истерично бросается на возведенные вокруг себя стены – больше похоже на черепную коробку - и кричит о справедливости, долге и прочей рыцарской атрибутике. Внутри она извиняется перед папой,  роняет ему голову на колени и признается во всем случившемся. Её разрывает на части и свежие раны щедро осыпаются крупной солью.

Дина Брекенридж сидит на переднем сидении материнской машины, складывает ладони в замок, пытается молиться про себя – так топорно и коряво, как только умеет. Милый наш господи, не будь мудаком, спаси принца – ну что тебе стоит? Если ты вообще существуешь, отзовись, я никому не скажу – крайне не вежливо тебе не существовать в такой-то момент. Для большего эффекта несколько раз повторяет пожалуйста. Разворачивающиеся на глазах события заставляют поверить, что было бы не лишним принять протестантизм.

Украдкой она смотрит на отца, ловит траекторию его взгляда. Электронный циферблат на приборной панели увлекает их обоих в одинаковой мере, особенно гипнотическое мерцание двоеточий. Время тянется словно лакричная тянучка – зрелище в той же степени омерзительное. Милосерднее загонять иголки под ногти, чем ждать неизвестности. Не сойти с ума помогает то, что у Дины всё еще получается убедить себя в том, что она поступила правильно. Что она имела на это право. И то, что папа рядом – вера в несокрушимость отца и Эдгара ставит мощную защиту от дурных предчувствий, но она не вечна. Рано или поздно ожидание пробьет брешь и в ней.

Отец просит – нет, слово не подходящее: Иэн толи приказывает толи требует – оставаться в машине. Дина очень хочет его послушаться, но в толпе, что высыпала из Ямы, она видит довольное лицо Донни – Линарес скалится во все тридцать два и машет рукой, точно принцесса Диана – в животе сходит на измену целый клубок змей и больших усилий стоит подавить рвотный позыв. Оставаться одной на улице, где эта тварь в любой момент может подкрасться сзади ей не хочется – Дина не уверена, что не призовёт меч Нуаду и не выпотрошит паскуду, если тот сунется, а это уже будет не месть, а убийство – а-та-та, против правил. Доволен не только перевертыш, довольны почти всё, кто выбрасывает свои тела в прохладу предрассветного переулка, даже если сегодня им не повезло. И это тоже срабатывает спусковым механизмом, заставляя ослушаться. Если она хоть чем-то может помочь, то не имеет права сидеть на месте, в безопасном салоне с обогревом.

По пальцам прокатывается искрящая волна дрожи, лед отрешенности тает и эмоциональная защита сдаёт. Дина идет – нет, снова неправильно, скорее чудом не срывается на бег – позади отца и больших усилий ведьме стоит не вырваться впёред. Она старается брать пример с отца, мимикрируя под его походку, и в сердцах сокрушается тому, что тот медлит.

Второй раз за ночь в яме – пожалуй, абсолютный рекорд для законника. Так себе повод для гордости. Сейчас здесь тихо, гораздо тише, чем в первый раз - у ведьмы не возникает желания навесить непроницаемый для звука экран, но легче от этого не становится. Как и то, что их никто не останавливает. Дрожат коленки, возрастает желание развернуться и дать задний ход, но Дина шлет его к черту – надеется, что черт не станет возражать компании. Есть вещи, к которым сложно оказаться готовым, только это не повод бежать.

Сатана плясать устал: гаснут свечи, кончен бал.

В яме темно, сыро и пахнет кровью с блевотой – сочетание один к одному. Словно крысы хаоситы разбредаются кто куда, на сегодня представлений больше не будет. Дину кто-то задевает плечом, другой кто-то цепляется за волосы, она не реагирует. Проворно проталкивается вслед за отцом, пытается прочесть местность и думает, хватит ли у неё сил не закрыть глаза и посмотреть на клеть?

Хватает.

Для того, чтобы закричать их оказывается уже недостаточно. Ведьма бледнеет, на висках проступает испарина, весь словарный запас исчезает, как след от лимонных чернил. Сердце сжимается в стальных тисках ужаса. То, что выглядит как Эдгар, делает это максимально ужасно. Пластиковым манекеном на них смотрит безжизненное тело вампира подле ног венчанного на царство. Где-то вдалеке воет собака.

Это значит, что Эдгар победил?

Наивная надежда бьётся в черепную коробку испуганной пичугой, просится прорваться сквозь упрямую кость.

- Ему нужно… - слова ссыхаются, слипаются, блекнут. Дина прочищает горло и на ватных ногах бросается к клетке. Протягивает руки и не решается прикоснуться к прутьям. Толи боится, что током ударит, толи думает, что отец не одобрит и отшвырнёт её в сторону – чего больше сказать сложно. Она не чувствует, но понимает, что на щеках предательски рисуются влажные дорожки слёз.

Это ты во всём виновата, блядь.

-… ему нужно поесть.

Будто кто-то этого не понимает. Она бросается к двери, поскальзываясь на луже крови и испражнений, запинается в ногах, но не падает. Молчит, ожидая отцовских указаний, оборачивается через плечо и смотрит на него огромными, практически бездонными от ужаса глазами. Кажется, у него шок – с кем не бывает. Жестом отец просит посторонится, но пальцы намертво впиваются в прутья – Дина даже не успела заметить, когда это произошло. Из дальнего угла доносится ехидный смешок какой-то мрази со шваброй в руках, инквизитор скалится. Эдгар рычит.

- Папа, пожалуйта…

Отредактировано Dinah Breckenridge (2018-11-06 21:06:33)

+2

8

Пару раз он даже недовольно оборачивается, всем видом выражая, что присутствие Дины за спиной ему категорически не нравится. Тем не менее – молчит и упрямо прет вперед; в конце концов и вовсе заключает, что с ним ей только безопаснее. От изошедшей на нервы Дины на улице можно ожидать практически чего угодно. Чего угодно, кроме хорошего, если говорить конкретнее.

Если на ее долю вообще осталось что-то, что еще можно натворить за одну ночь.

На них не пялятся, но все же поглядывают. Кто-то не обламывается потянуться просканировать чужаков, и Иэн не считает нужным прикрываться. Не ожидает, что каждая собака знает новоиспеченного главу инквизиции чужого двора в лицо, напротив даже. Почти ждет, что кто-нибудь решит устроить себе развлечение за счет непрошенных гостей. Почти хочет кому-нибудь его организовать в лучших традициях ямы.
Почти жалеет, что дураков не находится.

Рядом с ямой некомфортно в высшей степени. Не нужно обладать обонянием перевертыша: у любого нормального человека зловонное переплетение запахов должно вызывать желание оказаться как можно дальше. Иэн отстраненно прикидывает, насколько кровь въелась в пол и стены, что даже он не только чует ее запах, но и почти ощущает мерзкий привкус где-то на корне языка.

– Что – пожалуйста, Дина? – откликается неуместно, раздраженно и нервно в равной степени. Не потому даже, что представляет, что такое – покормить собой инкуба на самом деле. Просто, подобно многим родителям, вымещает злость на собственную несостоятельность на ребенке. Даром что «ребенку» скоро пойдет четвертый десяток.

Как в яму сами ходить – так мы взрослые, как на последствия глядеть – так сразу в слезы. Дина, конечно, первая и любимая дочь, но брать паузу на утешения и поглаживания по головке Иэн пока что морально не готов.

– Ну, сейчас-то уж чего, – мягко теснит Дину в сторону, когда не получается аккуратно отцепить намертво сжатые на прутьях пальцы. Несмотря на то, что все хаоситские развлечения вроде как кончились, заходить внутрь не хочется до тошноты.

Подсознательно Иэн ждет то ли ловушки, то ли света прожекторов и второго акта марлезонского балета, то ли еще какой угодно подставы. Ничего не происходит ни когда он делает пару шагов, ни когда поверхностно сканирует саму яму и находящихся в ней, ни когда негромко зовет Эдгара по имени.

Запоздало думает, что перед немногочисленными хаоситами фамильярность надлежит засунуть куда поглубже. Хотя едва ли он хоть каким-то своим действием способен уронить реноме принца порядка в глазах хаоситов больше, чем чуть ранее это сделала принцесса. И все же...

– Эдгар, – по широкой дуге обходит труп вампира, наметанным взглядом отмечая отсутствие у того несовместимых с жизнью травм. И вообще, ведет себя на удивление спокойно, что вызвано скорее общей растерянностью: не с кем срочно вступать в схватку, некому отдавать какие-то экстренные распоряжения, а сам Эдгар выглядит хоть и хуево, но умирать на месте вроде не планирует.

Что еще хуже – Иэн не может поручиться ни за одну из его реакций, пусть пока ни одной и не удостаивается. Знает только, что сидеть в Яме и дальше – затея определенно неудачная.

– Нам надо идти, - присаживается напротив, заглядывает в лицо и ведет перед глазами ладонью несколько раз, силясь привлечь внимание. Не успевает отогнать мысль что, возможно, Адония оставила его в живых, но не совсем в исходной комплектации. Без особого напряга оставить жизнь телу и превратить разум в бесполезный комок нейронов и синапсов. Звучит даже знакомо.
Очередной приступ парализующего сознание страха как стандартное развлечение сегодняшней ночи.

Иэн касается его руки, пережимает запястье, надеясь, что Эдгар, обычно очень щепетильный до всех тактильных моментов, среагирует хотя бы на прикосновение.
А в идеале – не сочтет его приглашением к ужину.

– Ты меня слышишь? – полный в равной степени тревоги и недовольства взгляд, тем не менее, получает Дина — твоими стараниями, дескать. Быстро одергивает сам себя: все воспитательные моменты – позже. Не выдерживает и касается Эдгара снова – на этот раз не физически; делиться энергией вот так, напрямую, ему практически внове. Почти забытое ощущение Иэн не может отнести к приятным и на всякий случай держит в уме возможность в любой момент оборвать связь.

Один раз покормил собой суккуба четвертого уровня: хватило, чтобы даже не пытаться представлять, что от него останется после первого.

+1


Вы здесь » dial 0-800-U-BETTER-RUN » настоящее » выпусти меня отсюда


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC